Пятница, 05 августа 2016 20:24

Последние жертвы Кавказской войны

Автор
Оцените материал
(1 Голосовать)

 

Весной 1864 г. закончилась трагедия бесконечной и тяжелой Кавказской войны. Лесистый западный Кавказ и труднопроходимое Черноморское его побережье держались дольше всех. Уже покорились тяжелой судьбе натухайцы и шапсуги. Три отряда с разных сторон, с Абхазии от Гагр и от Туапсе, двигались друг другу навстречу с целью окончательно смести горское население к берегу моря, где уже ждали алчные владельцы кочерм и баркасов, ожидавшие перевозки несчастных переселенцев в Турцию.

Продав все за бесценок (пара волов – 2 р.), горцы с женами и детьми, стариками, больными и умирающими по неделям ждали на открытом берегу своей очереди; а перевозка превзошла все ужасы войны. Цветущий, но запущенный край, столь понравившийся немецким генералам, уже опустел до самой Псезуапе. Дымясь догорали аулы, пышно зеленели покинутые нивы, утопали в цвету горские сады... Держались до Псезуапе еще убыхи. Соединясь с ахчипсуевцами в большое полчище, они поклялись умереть поголовно, но не пустить в родные горы русских. К ним присоединились сотни две хакучей. На рубеже своей земли, на реке Годлике, они решили загородить путь утомленному походом Даховскому отряду. Не было с ними благоразумного вождя Керендук-Дагомукова, бывшего в отлучке: разъяснил бы он им тщету этих последних начинаний. Все было уже кончено: уже опустели горы от Анапы до Псезуапе, а мутившие горцев подстрекатели европейцы (8 человек) уже порешили, что нечего им делать на Кавказе, и направились к ожидавшей их в местности Вардане турецкой кочерме; у хутора Хаджи Баракаева затопили они привезенное с собою на Кавказ нарезное орудие Армстронга. Не захотели они испить последнюю горькую чашу с горцами: что им их родина, что свобода? Им лишь бы создать затруднения России ценою крайних жертв и гибели горных народов. Это понимали и горцы; уже не раз их головы предлагались русскому генералу всего лишь за 300 руб.

Не доходя с запада до Шахе, впадает в море речка Годлик. Узкое крутое ея ущелье загромождено выступами соседних гор и поросло густым лесом. В ущелье приютился на склонах аул, а на плоскости крайнего над морем утеса среди каштанового леса раскинуто обширное городище – развалины древней крепости, или, как говорили, монастыря. Под защиту этих серых, заросших сплошь плющом развалин укрылись убыхи и ахчипсхувцы; все проходы и просветы в стенах загромождены завалами, к морю открывается высокий обрыв, по глинистым тропинкам которого возможно вскарабкаться лишь в одиночку. Тут они решили дать русским отпор.

18 марта стали приближаться от Лазаревского тремя отделениями русские. Их было немного: но это были, из лучших кавказских пеших полков, отборные части, все русские люди или поляки, закаленные бесконечных походах и лишениях, одинаково привыкшие к снегам суровых хребтом и африканскому зною кавказского лета. Списки начальства пестрели иностранными именами и вел отряд отважный, не ценивший ни своей жизни, ни русской крови, генерал Гейман. Разделив свои силы на три части, он повел лично четыре батальона Севастопольского, Кубанского и Черноморского полков, с двумя горными орудиями; казаки и драгуны прикрывали колонну. Севастопольские стрелки под начальством поручика Гавронскаго должны были первые устремиться на завалы и воспринять убийственный огонь горцев. Меж тем подполковник Солтан с бакинским, двумя таманскими батальонами и самурскими стрелками шел с вьюками под обрывом морского берега по самому урезу воды и должны был отрезать горцам отступление к морю, а третья часть, подполковника Клюки фон-Клугенау, с тремя батальонами и стрелками при двух горных орудиях, пошла в обход горами и должна была не пустить убыхов в горы, а батальон Севастопольцев при подходе к месту – ударить по дну долины прямо на аул.

Вот как повествует об этом очевидец и участник дела квартирмейстер отряда капитан Духовской. Когда войска наполовину стянулись, дан знак пойти на приступ. «Севастопольские и Бакинские стрелки, сбросив ранцы на возвышенности, бегом с криком «ура» бросились вниз прямо в аул. Майор Щелкачев с кабардинцами одновременно ударил на горцев – справа. Аул был тотчас взят. Горцы собрались наверху за завалами и открыли оттуда сильнейший огонь. Севастопольские стрелки, не останавливаясь ни минуты, полезли наверх на завалы. Две роты стали заходить неприятелю в тыл, две роты с боков, 2-й батальон подоспел на помощь. Артиллерия стреляла через головы. Горцы гикали. Порывались броситься в шашки и делали залп за залпом. Как только стрелки поднялись, они не выдержали и пустились постыдно бежать. – постыдно в полном смысле слова», добавляет Духовской, «не оглядываясь и не отстреливаясь. Севастопольцы и Кабардинцы бросились вслед; крайнее утомление не дозволило преследовать далеко. Войска остановились на высотах за балкою»... «Главная часть горцев направилась вдоль берега моря, меньшая вогнана вглубь каштанового леса, и миновав его, отдельными толпами и кучами потянулась к горам»,

Отряд Клюки фон Клюгенау не смог ей отрезать отступления; не подоспела к сражению и береговая часть, задержанная завалом из баркасов и корчей. Так кончилась неуспехом последняя безумная попытка горцев остановить движение русских. Шапсуги и часть убыхов со старшиной Эльбузом Панапх во главе – в деле не принимали участия и еще в тот же вечер изъявили свою покорность, шапсугские старшины лично, а Эльбуз особым посланием на арабском языке.

Между тем этот успех был куплен ценою кровавых потерь. Более двадцати убитых горцев осталось на завалах ,не считая увлеченных ими с собою раненых; не досчитались же они 60 челов. Войска потеряли семь нижних чинов убитыми, 5 ранено тяжело, 9 легко, все почти Севастопольцы и ранены Севастопольского же полка ротные командиры поручики Ивановский, не вышедший даже из строя, и тяжело поручик Гавронский.

К вечеру утомленные войска стянулись на р. Чухук, где предположен был ночлег. «Не успели еще все войска стянуться к месту ночлега, как начальнику отряда доложили, что тяжело раненый в деле офицер кончается и просит его, своего командира полка, на несколько слов. На горе, возле бивуака одного из Севастопольских батальонов, на носилках лежал неподвижно бледный как полотно молодой офицер. Куда девались цветущее здоровье, свежесть, румянец. Пуля перебила ему ребро, разможжила печень и вышла в пояснице. Другая ранила в ногу и положила на мете коня его. Он исходил кровью, мутными глазами смотрел на окружающих и по временам начинал говорить. Генерал наклонился к умирающему и с четверть часа с ним беседовал, потом вынул из кармана сюртука его начатое накануне письмо к отцу, сказал еще несколько слов, перекрестил его, простился и встал. Раненый был спокоен».

«Поедете в Петербург» - обратился он прерывистым голосом к приезжему в отряд адъютанту, - очевидно из так называемых «фазанов», приезжавших за дешевыми легко достающимися отличиями – «расскажите, как мы здесь умираем», Сколько горького упрека в этих немногих словах – в устах одного из тех десятков тысяч неизвестных, лучшие силы, годы, здоровье и личное счастье которых гибли в тяжелых годах нескончаемых походов в дикой, недоступной стране. «А с вами мы были вместе сегодня», - проговорил он едва слышно, обращаясь к товарищам. – Потом через несколько слов: - «Господа, отойдите, дайте умереть мне спокойно», - Через минуту его не стало.

Гавронский был поляк и католик, один из лучших офицеров отряда, любим товарищами и нижними чинами. Беззаветно он нес свою молодую жизнь в бой. Готовый ежеминутно положить свою голову за общерусское дело. Много еще земляков было в отряде и в офицерских погонах и под серой шинелью и мохнатой папахой: Рукевичи, Завадские, Солтаны, Подрезы, Кременецкие – служили в самом отряде верой и правдой и всей душой, преданные своему долгу, ничем не отличаясь от товарищей. А это было в начале злосчастных 60-х годов, когда родина их, безразлично, виною ли или безрассудством некоторых. страдала от того самого оружия, которое они сами носили с честью на Кавказе. Не раз их сердце обливалось кровью и на душе немало накипало горечи над жестокою междоусобною домашнею распрею, в коей обе стороны им казались неправы, а страдала их родина.

Быть может, такими чувствами отравлены были последние минуты Гавронского. Не было у его носилок походного пастыря, любимого всеми отца Василия; его вид в одеянии восточной церкви еще более напомнил бы отчизну умирающего, а слова христианского напутствия и утешения лишь пуще взволновали бы отходящего в лучший мир, где нет междуусобиц.

«На другой день, рано поутру», товарищи севастопольцы несли тело убитаго от места бивуака к берегу моря. Оно было завернуто в бурку и сверху перевязано веревками и ремнями. Позади солдаты несли одно за другим, еще семь тел, завёрнутых и зашитых в белое как снег полотно. Далее медленно двигалась третья стрелковая рота, горнисты и барабанщики играли заунывный похоронный марш. Весь лагерь в ущелье внизу и кругом по высотам стоял безмолвно, без шапок. У многих на глазах были слезы. Молча донесли офицеры товарища до прибрежья и осторожно положили на дно лодки. В соседство ему спустили тела нижних чинов; также нагрузили еще одну лодку. Турок, хозяин лодок – его наняли перевезти тела на пост Лазаревский – попросил нахально на водку и оттолкнулся от берега. Лодки заколыхались на волнах Черного моря и долго сослуживцы провожали глазами павших в брани товарищей»,

«В настоящее время», заканчивает очевидец ,»когда приближаешься к остаткам бывшаго форта, ныне поста Лазаревскаго, у устья реки Псезуапе, прежде всего бросаются в глаза развалины бывшей на углу башни в несколько ярусов. В середине ея из камней сложена могила, а в этой могиле и покоятся одни из последних жертв Кавказской войны: офицер и семь нижних чинов. Может быть со временем, когда пройдут годы и по берегу Черного моря водворится поселение, мирный житель окрестностей или путешественник издалека остановится над этой могилой. Вспомнит о Кавказской войне, о кавказских солдатах и помянет первых христианских поселенцев этого края добрым словом». Как известно, войска были затем поселены в разных местах побережья

-

Прошло 40 лет. Красивые развалины Лазаревского укрепления заросли пышною листвою орехов, шелковицы, увитых плющом и зеленью виноградной лозы. Вокруг, подойдя под самый ров, раскинулись дворы русских поселенцев. В развалинах гнездятся ласточки; на обширном крепостном дворе, обращенном с луг, пасутся волы; дети играют; просушиваются домашние пожитки. Полная картина другого мира и нарождающейся новой хозяйственной жизни и ничто почти не напоминает про пережитые этими местами ужасы; даже покинутые давно прежними хозяевами окрестные возвышенности весело зеленеют, как и в былые дни.

А там, под угловой башней, в тени развесистых деревьев – небольшая, обнесенная чугунной оградой, площадка и невысоки памятник.. Потемневшая от времени медная доска гласит, что тут погребены в общей братской могиле последние жертвы тяжелой Кавказской войны: полный сил и здоровья, богато одаренный офицер-поляк и семь закаленных в бою, простых душой, но верных долгу русских нижних чинов.

Я. Гейдук. "Черноморское побережье" №384 от 30 апреля 1904 г.
 

Материал предоставлен В.Костинниковым, сайт "Сочинский краевед"

Статья блога о крепости Годлик.

Тема форума о памятнике поручику Гавронскому в Лазаревском

Прочитано 512 раз

Добавить комментарий

Защитный код